— Почему? — снова спросила Петра.
— Делают так, и все. Если они нас поймают, то замучают совсем.
— Я не понимаю почему? — настаивала Петра.
— Так уж повелось на свете. Все это очень сложно и довольно страшно. Вырастешь — поймешь. А сейчас главное, что мы не хотим, чтобы тебя с Розалиндой мучили. Ты помнишь, как ошпарила ногу кипятком? Так вот, будет гораздо больнее. Умереть намного лучше. Ты как бы заснешь, и они не смогут тебя добудиться, чтобы мучить.
Я посмотрел на Розалинду. Ее грудь тихо вздымалась во сне, случайная прядь волос упала на щеку: я бережно отвел ее и тихо поцеловал. Розалинда не проснулась.
Вдруг Петра начала:
— Дэвид, когда ты убьешь меня и Розалинду…
Я обнял ее.
— Тише, дорогая. Этого не случится, мы не дадим поймать себя. Давай разбудим ее, но не станем рассказывать ей об этом. Она огорчится. Пусть это будет наш секрет, ладно?
— Ладно, — согласилась Петра и слегка потянула Розалинду за волосы.
Мы решили сначала поесть, а потом уже двигаться в путь, когда станет совсем темно и дорогу будут освещать звезды.
За едой Петра была необычайно молчалива. Я решил сперва, что она все еще думает о нашем недавнем разговоре, но, как оказалось, ошибся: спустя некоторое время она прервала свои размышления, оживленно сообщив нам:
— Эта Зеландия забавное место. Там все могут передавать мысли-картинки. Или почти все. И никто никого за это не хочет мучить.
— А, я вижу, пока мы спали, ты успела поговорить, — заметила Розалинда. — Должна сказать, что для нас так гораздо удобнее.
Петра не стала обращать внимания на ее слова и продолжала:
— Только не все там умеют передавать хорошо. Большинство из них похожи на тебя и Дэвида (это было сказано снисходительно) — но она может передавать намного лучше других. У нее двое детей, и она думает, что они тоже смогут хорошо передавать. Только они еще очень маленькие. Но она считает, что вряд ли они будут передавать так хорошо, как я. Она говорит, что я могу создавать самые сильные мысли-картины, лучше всех, — заключила она самодовольно.
— Меня это ничуть не удивляет, — ответила ей Розалинда. — Чему тебе надо выучиться, так это делать хорошие мысли-картины, а не просто крикливые, — добавила она отрезвляюще.
Но Петру эти слова не смутили:
— Она говорит, что, если я буду работать над этим, я стану передавать еще лучше. А когда я вырасту, у меня обязательно должны быть дети, которые тоже смогут делать сильные мысли-картины.
— Должны быть дети?! Вот как! — сказала Розалинда. — А зачем? По-моему, до сих пор от этих мыслей-картин были одни лишь неприятности.
— Только не в Зеландии, — покачала головой Петра. — Она говорит, что там все хотят их делать, и люди, которые не очень умеют это, изо всех сил тренируются, чтоб научиться делать их лучше.
Мы задумались над ее словами. Я вспомнил рассказы дяди Акселя о далеких краях за Черным Побережьем, где Отклонения считают себя Истинным Образом, а всех остальных Мутантами.
Она говорит, дополнила Петра, что люди, которые могут общаться только при помощи слов, многое теряют. Она сказала, что мы должны их жалеть, потому что, как бы они ни пытались, им никогда по-настоящему не узнать друг друга. Они навсегда останутся сами по себе, и никогда им не думать сообща.
— В настоящий момент не могу сказать, что очень им сочувствую, — заметил я.
— А она говорит, что их надо жалеть, потому что по сравнению с теми, кто умеет передавать мысли-картинки, они обречены вести нудную, скучную жизнь, — назидательно сообщила Петра.
Мы не перебивали ее болтовню. Не все, что она говорила, имело для нас смысл, возможно, она не все правильно поняла, но одно было совершенно ясно: эти зеландцы, кто бы они ни были, очень высоко себя ценили. Начинало казаться, что Розалинда не ошиблась, когда предположила, что слово «дикари» в их понимании относится к обычным жителям Лабрадора.
Звезды ярко сияли, когда мы снова пустились в путь, по-прежнему пробираясь между зарослями и чащобами на юго-запад. Помня о предупреждении Майкла, мы двигались по возможности тихо, внимательно стараясь уловить малейшие признаки погони. Однако на несколько миль вокруг ничего не было слышно, кроме мерного приглушенного топота копыт коней-гигантов, поскрипывания сбруи и корзин да иногда шума убегающих с нашей дороги зверьков.
Примерно через три часа мы начали различать впереди неясную полосу, более темную, чем ночь. Вскоре она выросла над нами, превратившись в черную стену леса.
Во мраке нельзя было разобрать, насколько густым он был, и потому казалось наиболее правильным просто подъехать к нему поближе и уже тогда, если лес окажется непроходимым, двигаться вдоль его края, пока не найдется какой-нибудь просвет между деревьями.
Так мы и решили, но, когда до леса оставалось не более ста ярдов, сзади вдруг безо всякого предупреждения раздался выстрел, и пуля просвистела мимо нас.
Оба коня испугались и присели. Я чуть не вылетел из корзины. Попятившиеся было исполины рванули вперед, и связывавшая их веревка с треском лопнула. Второй конь помчался прямо к лесу, но затем свернул налево. Наш бросился за ним. Мы ничего не могли поделать, кроме как сжаться в корзине под градом комьев грязи и камней, летевших из-под копыт переднего коня, и положиться на судьбу.
Где-то сзади снова раздался выстрел, но он только добавил нам скорости…
Какое-то время мы скакали тяжелым, сотрясающим землю галопом. Вдруг впереди немного слева что-то вспыхнуло. При звуке выстрела наш конь на скаку отпрыгнул вбок, свернул направо и помчался в лес. Мы до предела съежились в корзинах, пока он продирался сквозь деревья.
Нам просто повезло, что мы въехали в лес там, где стволы больших деревьев отстояли довольно далеко друг от друга. Но, несмотря на это, становилось жутко, когда ветки деревьев били и дергали корзины во время этой сумасшедшей скачки.
Конь-гигант рассекал лес — уклонялся от больших деревьев, продирался через мелкие, сокрушая их своим весом, так что ветки и сучья только трещали и обламывались.
Разумеется, вскоре конь замедлил бег, но его паническое стремление убраться подальше от выстрелов не уменьшалось. Я должен был держаться руками, ногами, всем телом, чтобы меня не разбило в корзине в лепешку, не осмеливаясь поднять голову даже для беглого взгляда, чтобы какой-нибудь сук не сшиб ее напрочь. Не знаю, преследовали нас или нет, скорее всего — нет. Во-первых, среди деревьев было еще темнее, чем на открытом пространстве, и кроме того, конь обычного размера, вероятнее всего, распорол бы себе брюхо при попытке проскакать по нашему следу через торчащие, как колья, обломанные стволы, которые оставлял за собой наш конь.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
